Зона 51 - Патрик О`Лири

И я помню фотосессии, куда меня приглашал друг. Думаю, он меня жалел и пытался, ну знаешь, познакомить?

Куп улыбнулся.

– Фотомодели. Дай угадаю. Ты сказал «пас».

Он знал о моей патологической застенчивости с женщинами.

– Иди ты. Все равно, насколько они красивые, это просто непривлекательно. Они целыми часами сидят в макияже, укладках и костюмах, и когда выходят на площадку, они уже мерзнут, потому что полураздеты, или голодные, или так нервничают, что не могут перестать улыбаться. Это противоположность красоты.

– Может, у тебя просто планка завышена.

– Ты меня не слушаешь. Они меня пугали.

– Женщины?

– Профи. Звезды. Те, которые самые одаренные. Они умели подделывать чувства. Умели притворяться лучше всех. Всегда знали, где камера; знали свой лучший ракурс; знали, когда надо включиться. И у них получались самые лучшие имитации людей, что только можно увидеть в жизни. Даже не поймешь, что они не просто так ненароком идеально прислонились к «Бьюику Ривьере». Вот так вот выставив бедро.

Куп хмыкнул.

– Сомневаюсь, что это они сами придумали.

– Ну. Тут да. Ты прав. Но потом случилось кое-что странное.

– Что?

– Я набил руку. Ну или, вернее, нашел, что меня интересовало на самом деле. Стал фотографировать нашу бригаду. Скучающих помощников, световиков и дочерна загорелых рабочих. Гримерш. Вот они крутые. Они харизматичные. А как иначе? В основном они понимали тот прикол, что за кадром – реальный мир, а в кадре – чушь собачья.

Я влюбился в их лица. Чего ты ржешь, я серьезно. Стоит это заметить, назад пути уже нет. Я перестал ходить в его студию. Стал фотографировать друзей. Но даже друзья для этого не подходят. Те, кого знаешь всю жизнь, опасаются – им кажется, ты хочешь их подловить, – или обижаются, что ты мешаешь им спокойно жить ради того, чтобы запечатлеть историю. Это, очевидно, все до появления селфи. До того, как все вокруг стали звездами собственных шоу.

Я встал и снял со стены фотографию. Старый друг, с которым я познакомился в булочной. Спэрроу [19]. Дряхлый хиппи с длинными серыми косами, за которым толпой ходили кошки и собаки.

Я показал Купу.

– Видишь? Это сгоревшее на солнце лицо. Эти зеленые глаза. Вот это – красота. Не то что кто-то позирует, корчит рожи, прикидывается человеком. Вот это – человек. Это Личность в Моменте. Таким насрать на будущие поколения. Или на следующее собеседование на работу. Они просто… живут. И я тебе прямо скажу: на это можно и подсесть. На людей, когда они остаются собой.

Тогда и спадает маска. Тогда они перестают быть всем тем, чем, как им кажется, они должны быть. Тогда они разрешают тебе увидеть. Заметить мельком.

Я повесил фотографию обратно.

– Понимаешь, я узнал, что фокус в том, чтобы просто выжидать. Направить фотоаппарат и ждать. Потому что сначала они чувствуют, что мне можно доверять. Что я не издеваюсь. Что я свой. Не угроза. Просто я. Адам Паньюкко. Адам. Бомба. Человек с камерой. Если получается дойти до этого, тогда я знаю, что все получилось – что мы дойдем и до конца. Потому что рано или поздно энтропия берет свое.

– Эмпатия?

– Энтропия! Они устают. Они уже перебрали все свои лица. Старые и проверенные. Простой прохожий. Милашка. Но в конце концов им надоедает – и они не могут не бросить. Они делают вдох. И когда они делают вдох, я знаю, что сейчас будет. Поэтому прислушиваюсь. Я готов. Могу рассмеяться. Пошутить. Что-нибудь ляпнуть, даже глупость. Раньше я делал фотографии на паспорта, приходили сплошь напряженные женщины, которые всегда недовольны своими портретами, и знаешь, что обычно помогало? Я им говорил: «Не волнуйтесь. Когда вы сойдете с самолета, снимок сразу покажется намного лучше». И тогда они смеялись и вспоминали, как все выглядят после перелета, и забывали о своем чертовом лице, и начинали думать о…

– Фонтанной скульптуре дельфинов в Риме или аромате булок в Париже, – сказал Куп.

– Или неоне в Гонконге.

– Был когда-нибудь в Гонконге?

– Нет.

– Так и думал. Неон я бы там и не запомнил. Разве что рыбную вонь. Ну так и что?

– Ну и тогда это происходит. Я щелкаю как безумный. Потому что они на раз перестают быть запыхавшимся нервным пассажиром, опаздывающим на вылет, и начинают воображать отпуск своей мечты. И больше Не Думают о Себе. А любуются закатом.

– Или танцем живота у трещащего костра, – сказал он.

– Иди ты, – сказал я, пока Куп беззвучно смеялся. – Понял я уже, блин, понял, – ты побывал везде по эту сторону радуги; а я – нигде. Но вот тогда. Тогда. И начинается реальность. Происходит что-то еще, в сравнении с чем все до этого похоже только на пыльный вход в Лувр.

– Да ты никогда не был в…

– …Иди ты. О чем и речь. Я не могу уложить это в слова. Они становятся собой. И друг ты мой, ты только послушай. На этом свете нет ничего красивее, чем один-единственный человек, подносящий тебе в дар свою душу. Сердце кровью обливается. Вот тебе святая правда: я влюбляюсь.

Секунду я не мог вымолвить ни слова.

– Но, как ни странно, при этом кажется, что они смотрят сквозь меня, будто меня и нет. И одна моя частичка всегда думает: какой подарок. Какой изумительный подарок. Почему мы не можем дарить его все время?

Куп подавлял смешок.

– Чего?

– Да просто смешно, по-моему. Тот, кто, хоть убей, не может нарисовать человеческое лицо, вдруг специализируется на портретах.

– Это правда. Никогда не мог изобразить человека. Могу его только уловить.

Уинстон доел буррито и уже провонял им всю спальню, а за его плечом я видел двух порхающих по бледно-голубому небу птичек, за которыми он наблюдал, – так высоко, что они словно никуда не торопились, с места почти не двигались. Но потом они воспарили и попали в луч солнца, и мы увидели, как бешено бьются их золотые крылышки. Все-таки торопились.

Потом он заметил на комоде три черно-белых портрета одной женщины – женщины сорока лет, спокойной, с умными глазами, скрывающими теплую улыбку. Куп подошел к комоду и взял одну рамку. С особым снимком.

– Сколько лет уже прошло? – спросил он через плечо. Повернулся и добавил: – Прости.

Потом:

– Прости, Адам.

Потом, уже коснувшись моей головы:

– Бомба? Прости меня, пожалуйста.

Малыш – 2006

– Президент хочет видеть